Какие данные получает полиция о подсудимом?

В россии пропало лекарство, без которого нельзя лечить лейкоз. чем это грозит?

Какие данные получает полиция о подсудимом?

У препарата “Онкаспар”, который врачи используют уже больше 20 лет, сменились производитель и форма выпуска. В результате он оказался не зарегистрированным в России.

Благотворительные фонды закупают лекарство за рубежом, но его не хватает.

По данным детского гематолога-онколога, члена-корреспондента РАН Алексея Масчана, выживаемость детей, больных острым лимфобластным лейкозом, может снизиться на 40%

Как-то к Алеше в палату зашли волонтеры, сказали: “Привет, мы из фонда “Подари жизнь”. Он ответил: “Как хорошо! Подарите мне жизнь без капельниц. Хорошую”.

Алеше десять лет, у него острый лимфобластный лейкоз — в обиходе его часто называют “рак крови”. Детям слова “рак” не говорят. Как и о том, куда именно “уходят” их друзья по больнице.

Алеша из Подмосковья. Диагноз ему поставили не сразу. Сначала он просто болел, кашлял и слабел. Все показал анализ крови. “Меня позвали в кабинет к заведующей отделением, — рассказывает его мама Мария. — Я поняла: что-то сейчас будет — одна медсестра стоит с корвалолом, другая — с валидолом. Они мне сказали: у вас очень тяжелое заболевание”.

Потом было две реанимации и медикаментозная кома, после которой Алеша сказал: “Мама, я так хочу бабушкиных котлеток”. А потом — два года “химии” с хорошими результатами.

Мальчик вернулся в школу и даже пошел в бассейн. Но в этом ноябре у него произошел рецидив. “За год без “химии” я пыталась забыть все названия лекарств, — говорит Мария.

— Сейчас для меня эта “вторая смена” — как все сначала”.  

Острый лимфобластный лейкоз — самое распространенное онкологическое заболевание у детей. По разным данным, каждый год в больницы попадают от 800 до 1000 ребят с таким диагнозом.

К счастью, лейкоз, особенно детский, научились лечить: более 80% заболевших детей выздоравливают.

В нашей стране есть для этого и хорошие врачи, и действенный протокол — программа, в которой прописано, как следует лечить пациентов.

Только вот лекарства, которое необходимо по этому протоколу, на нашем рынке больше нет.

Что произошло на рынке?

“В первый раз мы попробовали “Аспарагиназу”, но Алеша от нее сильно задыхался, — рассказывает Мария. — Заменили на “Онкаспар” — он прошел хорошо, плохих реакций не было”. 

“Аспарагиназа” — препарат, который применяют при личении лейкоза, его производят в том числе в России. “Онкаспар” — его усовершенствованная версия, его производят только за рубежом.

Как объясняет детский гематолог-онколог, член-корреспондент РАН Алексей Масчан, “Онкаспар” в два раза реже вызывает аллергические реакции.

Но главное — если начать применять его вовремя, у пациента будет больше шансов на ремиссию и отсутствие рецидивов, то есть в конечном итоге — на жизнь, на “долгосрочную выживаемость”, как говорят врачи.

“По протоколу пациентам нужно давать именно “Онкаспар”. “Аспарагиназа” — похожий препарат, его можно применять при лейкозе, но равнозначной заменой он быть не может, — объясняет Алексей Масчан.

— Единственному варианту “Аспарагиназы”, который доступен в России, мы совсем не доверяем. Во-первых, его активность колеблется от партии к партии, во-вторых, она недостаточна для постоянного подавления лейкемических клеток.

Других альтернатив нет, без “Онкаспара” лейкоз лечить нельзя”.

Последние несколько лет “Онкаспар” частично закупало государство, частично — благотворительные фонды. В 2018 году у препарата сменились компания-производитель и лекарственная форма: теперь его выпускают не в виде раствора, а в виде порошка. “Новое” (по сути — старое) лекарство оказалось не зарегистрированным в России и, следовательно, исчезло из продажи.

Как пояснили ТАСС в пресс-службе Минздрава РФ, “вопросы, связанные с целесообразностью регистрации лекарственных препаратов в Российской Федерации, являются исключительным правом разработчиков и производителей лекарственных средств”.

На 18 декабря 2019 года заявлений о регистрации “Онкаспара” в Минздрав не поступало. И пока непонятно, будет ли компания вообще регистрировать его в России. По словам Алексея Масчана, она вряд ли планирует это делать: дорого, сложно и нет уверенности в стабильности рынка.

По данным фонда “Подари жизнь”, регистрация возможна.  

Предполагается, что “Онкаспар” могут зарегистрировать по единым правилам Евразийского экономического союза. Но тогда он вернется на рынок не ранее 2021 года.

Можно ли купить “Онкаспар” в другой стране?

Алешу по-прежнему лечат “Онкаспаром”. Сначала в клиниках пользовались остатками, сейчас в России его уже нет. Купить его за рубежом можно — для этого нужно специальное разрешение Минздрава.

Как сообщили в пресс-службе ведомства, с сентября 2019 года “было выдано 48 разрешений на ввоз по жизненным показаниям конкретным пациентам лекарственного препарата “Онкаспар” в различных лекарственных формах”.

Проблема в том, что покупать незарегистрированный препарат на бюджетные деньги нельзя. А курс лечения Алеши обойдется более чем в 1,6 млн рублей.

За 2019 год “Подари жизнь” ввез в Россию 216 флаконов “Онкаспара”, заплатив за них 35,5 млн рублей. Но каждый год нужно не 200 флаконов, а 2000 — для детей со всей страны. “Это непосильная ноша для благотворительных фондов”, — говорит Екатерина Шергова, директор благотворительного фонда “Подари жизнь”.

Покупать препарат самостоятельно — не альтернатива, даже если родители конкретного пациента найдут деньги и возможность съездить за границу. “Государственная клиника может вводить только те препараты, которые закупила либо она, либо благотворители для нее, — говорит Алексей Масчан.

— Должен быть сертификат. К тому же препарат для госпитального применения самим родителям никто не продаст, только на черном рынке”. Уезжать лечиться за рубеж — тоже плохой вариант: это дорого и нужно надолго разлучаться с семьей. К тому же в России лейкоз умеют лечить ничуть не хуже.

Ребята, которым “Онкаспара” не хватило, сейчас получают “Аспарагиназу”. “Наши данные показывают, что результаты лечения, которыми мы так гордились, резко пошли вниз, — говорит Алексей Масчан. — Количество рецидивов в нашей стране за последний год выросло вдвое”. 

“Виноватым оказывается врач, — говорит директор калининградского благотворительного фонда “Верю в чудо” София Лагутинская. — Он не может реализовать стандарт оказания помощи, он вынужден применять устаревшие препараты, которые будут иметь пролонгированные побочные эффекты. Он остается плохим в глазах пациента и его семьи”.

По принципу “Фризиума”

Врачи и благотворители уверены: лучшее, что можно сделать, — это ввезти “Онкаспар” при прямом участии государства. По такому принципу был ввезен “Фризиум”.

Помните историю с незарегистрированным противосудорожным препаратом, который нужен детям с эпилепсией? Его практически невозможно было получить легально, и минувшим летом большой резонанс вызвали задержания женщин, пытавшихся купить это лекарство.

После этого (и благодаря участию благотворительного фонда “Дом с маяком”) Минздрав собрал информацию о детях, которым нужен “Фризиум” и другие подобные препараты. Лекарства закупили и ввезли в страну, правительство выделило на это 26,2 млн рублей.

По оценкам “Подари жизнь”, на партию “Онкаспара”, которую производитель готов продать прямо сейчас, нужно 288 млн рублей. Для благотворительных фондов — неподъемная сумма. Без помощи государства они не справятся. “Это на сотни больных. Это не миллиарды и даже не миллиард, препарат стоит столько, сколько он стоит, дешевле он стоить не может”, — уверен Алексей Масчан.

Алеша сейчас лежит в больнице, иногда его отпускают домой. Дома все ходят в медицинских масках: при химиотерапии сильно ослаблен иммунитет. У Алеши то и дело поднимается температура, приходится пить антибиотики.

“Иногда он говорит, что ему все это надоело”, — вздыхает его мама Мария. Но у Алеши, по крайней мере, есть эффективное лекарство. Как говорит Алексей Масчан, если все останется как есть, врачи ожидают снижения выживаемости больных с таким диагнозом на 20%. Это оптимистичный прогноз.

Пессимистичный — 40%. За этими цифрами — дети. Пока — живые.    

Бэлла Волкова при участии Редакции социальной и гуманитарной информации ТАСС

Источник: https://tass.ru/obschestvo/7428481

Инсайд от адвоката: дела под контролем ФСБ, «сломанные» судьи и вонь в СИЗО

Какие данные получает полиция о подсудимом?

Почему адвокат иногда превращается в «отягчающее обстоятельство», как живут VIP-арестанты и хороши ли в роли защитников бывшие следователи

«Адвокат берет от 30 тысяч до 50 тысяч рублей за дело в месяц. Одновременно, чтобы не пострадало качество, можно вести до пяти дел», — на условиях анонимности рассказал корреспонденту «БИЗНЕС Online» адвокат по уголовным делам. Как жизнь защитнику усложняет ФСБ, какие условия в изоляторах и что будет, если адвокат передаст обвиняемому записку от жены, — в нашем материале.

Наш герой работает адвокатом по уголовным делам более 15 лет. Как и многие его коллеги, до этого он ходил в мундире следователя. Окончил один из институтов МВД РФ. Главной задачей называет помощь людям, заработок на втором месте. Есть две статьи УК РФ, защищать по которым наш инсайдер не возьмется, — это убийство и изнасилование.

Наш герой работает адвокатом по уголовным делам более 15 лет. Как и многие его коллеги, до этого он ходил в мундире следователя «БИЗНЕС Online»

  • Это только в американских фильмах адвокаты срываются посреди ночи, разбуженные телефонным звонком, и бегут в участок. Ночью допрашивать не имеют права, поэтому адвокат ночью не работает. Исключения — особые случаи, когда обстоятельства требуют быстрого принятия решений.
  • Впрочем, ночью все же иногда звонят. Но незнакомым я отказываю — ты сначала приди в офис и заключи договор, иначе где гарантия, что ты оплатишь услуги?
  • Рабочий день стандартный — с 10:00 до 19:00. Хотя, конечно, чаще он ненормированный.

Адвокат берет от 30 тыс. до 50 тыс. рублей за дело в месяц. Гонорар зависит от маститости адвоката pixabay.com

  • Адвокат берет от 30 тыс. до 50 тыс. рублей за дело в месяц. Гонорар зависит от маститости адвоката. Одновременно, чтобы не пострадало качество, можно вести до пяти дел. Но есть и такие, которые по десять берут.
  • Работу адвокатов по назначению оплачивает бюджет, расценки — от 500 до 1,2 тыс. рублей за судодень. Стоимость услуг зависит от того, в каком суде рассматривается дело. Адвокаты неплохо зарабатывают на этом, причем не всегда тратят много сил и времени. Я несколько раз сталкивался с тем, что заходил в суде в комнату для адвокатов, где мы должны знакомиться с делами, но там обычно просто сидят и болтают, дела даже не открывают.
  • Бывает, что люди после приговора приходят с благодарностями — кто с коньяком, а кто с деньгами. Мне однажды принесли 200 тыс. рублей.
  • Иногда я защищаю бесплатно. Почему? Когда вижу, что у человека нет денег, а тебе очевидно, что он невиновен. Однажды я выиграл дело, когда защищал бездомного — его обвиняли в убийстве. Я открыл дело и увидел, что оно сфабриковано. Вторая причина, по которой я могу взяться за дело бесплатно, — если оно очень интересное. Ну и родственники иногда обращаются, с них денег не беру.

«Истории о том, что состоятельные обвиняемые устраивают себе за решеткой хорошие условия, не преувеличения: они там питаются лучше нас с вами» «БИЗНЕС Online»

  • Часто приходится заходить в изоляторы, а это неприятно: там обычно очень воняет. Но привыкаешь, это часть работы.
  • Передавать в СИЗО во время встреч с доверителями ничего нельзя. У меня был случай, когда в отношении меня хотели завести дело об административном правонарушении за то, что я передал человеку записку от жены, — надзиратели подсматривали в глазок во время встречи. А там было-то всего лишь «Люблю, скучаю».
  • Женщины в изоляторе на встречах часто плачут — приходится быть тонким психологом. Мужчины все же более сдержаны.
  • Адвокат помимо прочего оказывает еще моральную поддержку своим доверителям. В то же время я никогда не обнадеживаю клиентов, а говорю прямо, что грозит, какой срок возможен и что можно сделать.
  • Истории о том, что состоятельные обвиняемые устраивают себе за решеткой хорошие условия, не преувеличения: они там питаются лучше нас с вами. 
  • Угрызения совести меня не мучают, потому что я не защищаю убийц и насильников. Во всех остальных случаях  доволен результатом. Да, у нас 0,2% оправдательных приговоров; кстати, в моей практике два оправдательных — и оба по убийствам, но адвокат может помочь смягчить наказание. Люди остаются довольны.

«Мне все равно, виноват человек или нет, если дело не касается убийства или изнасилования. Важно другое — как можно повернуть процесс» pixabay.com

  • Клиенты есть удобные и неудобные. Бывает, лезут, начинают учить, советовать. У меня был случай, когда бабушка одного молодого человека, обвиняемого в убийстве, написала для меня речь на прения. Я сам готовлюсь и мне не нужна никакая помощь, а она думала, что адвокаты обычно халтурят.
  • Силовики, которых мне приходилось защищать, наоборот, полностью доверяются адвокату. Они понимают, что в работе защитника не разбираются, потому что всю жизнь работали в нападении.
  • Как таковых постоянных клиентов нет. Есть люди, которым ты помог, и вы потом продолжаете общаться. Например, звонят и просят помочь вернуть деньги за некачественную куртку. Но таких я обычно отправляю к коллегам, потому что всем помогать времени не хватит. А так среди клиентов, которые проходили по серьезным статьям, второходов мало — все-таки набираются негативного опыта и дальше живут мирно. По нескольку раз попадаются те, кто проходил по разбою, грабежам, наркотикам.  
  • Мне все равно, виноват человек или нет, если дело не касается убийства или изнасилования. Важно другое — как можно повернуть процесс.
  • Адвоката лучше иметь до того, как тебя задержали. Для крупных бизнесменов не накладно платить определенную сумму в месяц, чтобы был постоянный проверенный защитник, которому можно было бы позвонить в любое время. В конце концов в России живем, здесь всякое может произойти.

«Я знаю, что коллеги из Москвы делают нечто вроде резюме — закачивают в облако решения судов по делам, в которых участвовали, и высылают клиентам. Мне кажется, что это ерунда» pixabay.com

  • Я знаю, что коллеги из Москвы делают нечто вроде резюме — закачивают в облако решения судов по делам, в которых участвовали, и высылают клиентам. Мне кажется, что это ерунда.
  • Адвокат удобен тем, что на него можно пожаловаться. Защитники состоят в реестре, откуда они могут быть исключены за какой-либо проступок. Обычно жалуются на бездействие адвокатов или на коррупционные проявления, когда защитник требует взятку. На юриста так пожаловаться нельзя, они не состоят ни в каких реестрах.
  • Если ты пришел из следствия, то твои связи работают не больше двух лет, потому что текучка в органах большая. Через два года после того, как ты уволился, там уже полсостава может смениться. Но знакомство со следователями в какой-то мере и мешает. Допустим, мы знакомы, работали вместе, а сейчас оказались по разные стороны баррикад. И что дальше? Легче, когда следователь не знаком, тогда ты просто заходишь в кабинет и двигаешься вперед как танк.

«Считаю, что раз судья находится в спецодежде — мантии, то и я должен быть в своей спецодежде — костюме» «БИЗНЕС Online»

  • В суд я всегда прихожу в костюме, вожу его с собой, даже если приходится далеко ехать или лететь. Считаю, что раз судья находится в спецодежде — мантии, то и я должен быть в своей спецодежде — костюме.
  • Я могу выпустить пар во время процесса, но тем самым только наврежу своему подзащитному. Мне рассказывали об одном случае, когда судья прямо сказал осужденным: «Ваше отягчающее обстоятельство — это ваш адвокат». Так что я себе не позволяю эмоций на процессах.
  • Судьи изначально на стороне обвинения. Но все же есть единицы, которые дотошно разбираются в делах и выносят объективные приговоры, я не говорю сейчас об оправдательных. Как правило, потом их система ломает и они становятся такими же, как все.
  • Бывает, что судья изначально предвзято относится к подсудимому. Например, если тот не соглашается с обвинением, то ему могут запретить прогулки на домашнем аресте. Совсем уж откровенный беспредел, когда судья нацелен посадить человека, по-моему, случается только в небольших городах.

«У СК все же в какой-то мере развязаны руки, можно сказать, в то время как полиция все действия согласует с прокуратурой» «БИЗНЕС Online»

  • Обычно какой-либо неприязни между адвокатом и следователем не возникает, чисто рабочие отношения. По сути, следователи — это писари, у них есть начальство, они не самостоятельны в решениях. Тем не менее у СК все же в какой-то мере развязаны руки, можно сказать, в то время как полиция все действия согласует с прокуратурой.
  • Бывает такая категория следователей, которые сами идут на конфронтацию, например не дают фотографировать дело, хотя я имею на это право. Тогда приходится писать жалобы.

«Из любого дела можно выкарабкаться» «БИЗНЕС Online»

  • К разряду сложных дел можно отнести те, которые расследуются под контролем ФСБ. Обычно это те дела, в разработке которых они участвовали и задерживали. Здесь ФСБ активно вмешивается, бывает сложно работать, а следователю дают зеленый свет по всем направлениям, звонят и спрашивают, хорошо ли себя ведет адвокат, не пишет ли жалоб. 
  • Я предпочитаю неординарные дела. Всегда интересно то, как ты можешь повернуть процесс, например добиться переквалификации с разбоя, наказание по которому до 13 лет, на грабеж, а там уже сроки мягче.
  • Из любого дела можно выкарабкаться.

Если вам тоже есть что рассказать о роде своей деятельности на условиях анонимности, пожалуйста, свяжитесь с нами по адресу: info@business-gazeta.ru

«БИЗНЕС Online»

Фото на анонсе: «БИЗНЕС Online»

Печать

Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Отправить нам новость

Источник: https://www.business-gazeta.ru/article/452552

Прав-помощь
Добавить комментарий